Меню
Войти

ПУБЛИКАЦИИ
Валерий Пасильев 
23.11.2015 18:16:00

Утро туманное

УТРО ТУМАННОЕ

(рассказ)

1

            В последний час ночной смены время тянулось особенно медленно. Что там час… ерунда. А вот, поди, ты.

            Время тянулось особенно медленно.

            Да оно и не тянулось вовсе… оно стояло. Вовка поднимал глаза кверху и смотрел на большие электрические часы, висевшие на цеховой стене. Стрелки, как приклеенные, не шелохнутся. Это в обеденный перерыв, только поднял голову. А стрелка раз, и перескочила, раз и ещё… А тут. Он поднимал левую руку, тряс ею, чтобы промасленный рукав спецовки от этой тряски опустился вниз, и показались его собственные часы с чёрным циферблатом. С зеленоватыми стрелками и цифрами, которые в темноте светились фосфором. Секундная стрелка на них прыгала, а время стояло! В это стоячее, как болотная вода, время на Вовку начинал наваливаться сон! Это был одуряющий сон, тормозящий даже дыхание, сон от которого перестают моргать глаза. Сон, во время которого незаметная днём вибрация от работающих станков, тёплой волной начинает подниматься от замасленного, сделанного из металлических плиток пола, вверх по ногам и скапливаться в паху. Чем мягче и протяжнее становились в голове посвященные работе мысли. Тем твёрже и сильнее становилось в его штанах то, что в народе называют коротким хлёстким словом. А культурные библиотекарши в очках с чёрной или коричневой оправой, с гладко зачёсанными волосами на головах, называют длинно протяжно и непонятно – мужским достоинством! Мужское достоинство: это шрам через всё лицо, посеребренные сединой виски, золотые кружочки медалей, красная эмаль орденов.

            Наконец – толстый, распухший пахнущий свежими купюрами бумажник…Мотоцикл «Ява» с никелированным бензобаком, в котором отражается целый мир. А, это? Это, как его не верти просто это.  Было бы достоинством, что ж тогда мужики, даже без баб, отворачиваются в сторону друг от друга? Вовка смотрел своими спящими глазами на вертящуюся, зажатую зубками патрона металлическую заготовку. Он смотрел через круглые защитные очки. Смотрел и… думал о бабах. Правая рука короткими движениями подводила суппорт с зажатым в нём резцом к вертящейся заготовке. А он думал о бабах… Металл запищал, от него потекла червячками тоненькая стружка… А он думал о бабах. Включил самоход, стружка стала длинной, а он думал о бабах…

            Рот наполнился слюной. Спящие глаза моргнули, убирая с себя сухую резь… А он думал о бабах.

            Разогнулся, распрямляя затекшую от напряжения спину, и постучал оттопыренным комбинезоном по отполированной до зеркального блеска рукоятке…

            - Станок не сломай, комсомол! Малинкину норму давать будет не на чем…

            За Вовкиной спиной стоял мастер. Дядя Миша Меленко. Стоял и улыбался всеми восемью зубами. Стоял и прикуривал приклеенную в углу рта «беломорину» с пережатым сразу в двух местах, от лишнего никотина, бумажным мундштуком.

            - Ну-ка, - вытащил из нагрудного кармана штангенциркуль и стал проверять Вовкину работу. Последний выточенный палец был ещё тёплый. – Молодец! Ловко. Сколько я давал? Ещё три осталось? Ну, успеешь, успеешь.

            Глаза мастера внимательно смотрели на штангенциркуль и мельком на Вовкин комбинезон. По лицу мастера было видно, что это всё ему очень нравится. И неизвестно, что нравилось больше.

            У дяди Миши в цеху работали ещё два брата, сын, и две снохи – братовы жёны.

            Словом, тех Мелёнок было, что опят на пеньке. И все они были передовики. А снохи, те бабы ушлые и красивые, больше всех орали на собраниях. А, ещё в цеху было четыре хромых. Главный механик хромых почему-то не любил. Не именно этих, а всех вообще.

«Фу, ты чёрт, куда не пойдёшь… везде хромой. Бля! – плевал в пол и шёл  в другую сторону. На уровне спящих открытыми Вовкиных глаз вился голубоватый  масляный дымок, а уши и мозги заполнял немолчный шум от работающих станков.  Кроме этого шума ничего слышно не было. Когда дядя Миша говорил:

            - Комсомол, станок не сломай! – он почти кричал.

            Другие рабочие, за другими станками, открывали рты, махали руками. Что? Чего? Может, ругаются, может «Интернационал» поют, всё равно не разберешь

            Внизу пахло горячим металлом и машинным маслом. А наверху, там, где начиналось остекление, собранное из бесконечных квадратных окошечек в тянущуюся через весь цех раму. Там наверху, выше мостовых кранов, которыми управляли Меленковские снохи, жили воробьи! Жили воробьи, выводили птенцов, питаясь не понятно чем. И гадили вниз, на станки, и на работающий за этими станками  рабочий класс. Однажды воробьи обосрали соцобязательства. Конкретно, головной стенд с портретом Владимира Ильича Ленина. Ещё конкретнее: самого Владимира Ильича – лысину и щёку.

            Дядя Миша, который был ещё и парторгом, стоял вместе с главным механиком перед обосранным стендом.

            Они махали руками, показывая то на стенд. То на резвящихся на мостовых кранах цеховых воробьёв.

            - Бля! – говорил механик. – Ничего не понимаю! Стенд стоит вертикально? Говно падает вертикально? Как оно на Ленина смогло попасть? Это что? Турбуленция?

            Дядя Миша вытащил «Беломор» изо рта и сказал: «Счас, Петрович, стирать нельзя! Краска совсем живая, ещё хуже будет…

            - Бля! Миша! Мы с тобой ещё живые! Бля! Зови! на хер художников. Пусть на хер всё замазывают! Живая понимаешь… бля! Суки! Ну, как смогли? Не понимаю… Слышь, Миша, через час перерыв. Народ соберётся. Давай!

            И механик помчался куда-то по своим делам, поминутно позыркивая в стороны.

            - Всё хромых смотрит – пенёк березовый промелькнуло в дядьМишиной голове. – Эхма!

            Короче «художников на хер» дядя Миша звать не стал. Прикинул. Во-первых, идти за территорию, во-вторых, они может сразу и не пойдут; а в-третьих, то-то будет разговоров, что у члена завкома, передовика производства, ветерана и коммуниста, летучие жиды обосрали Владимира Ильича…

            Дядя Миша покряхтел, разглядывая фекальные точки, и решил, что справится сам, в конце концов, красил же он дома батарею…

            -- Вовик! Вовик! Сгоняй к девчонкам в инструменталку, возьми белила… банка у них есть с эмалью, открытая. Скажи, я прошу, да ещё кисточку не забудь поменьше! Поменьше, слышь, кисточку…

            Дядя Миша отошёл к своим станкам и принёс оттуда чёрную от металла и масла табуретку. На неё он вставал при уборке, и свежий номер газеты «Правда», который собирался положить в красном уголке в обеденный перерыв.

            Оторвал уголок у газеты и стал, вздыхая, подковыривать им воробьиные какашки… А вот так мы вас. А вот так! От такой непривычной работы ветеран даже слегка вспотел.

            Дерьмо он убрал, но лучше не стало!

            Теперь на крутом ленинском лбу и чистой партийной лысине образовались ссадины…

            «А ничего! Счас замажем! Вовка!»

            В цеховом шуме его крик, если и долетел до чьих-то ушей, то только до ушей сначала обосранного, а потом расковырянного Владимира Ильича. Но полдела было сделано. ДядьМиша с табуретки слез, всунул себе в рот « белосморину» с пережатым в двух местах мундштуком и, отойдя в сторонку, начал разглядывать стенд.

            Сначала в очках, потом без очков.

            Без очков было немного лучше.

            От сердца малость отлегло. Шум, все заняты делом. Авось, не заметят, что там Меленко возле стенда танцует…

 

            … -Ага, сгоняй к девчонкам! – думал Вовка, стучась в инструменталку. – Хороши девчонки, кошёлки старые, лет по сорок пять, а то и больше…

О, Великий Эйнштейн с его бессмертной теорией относительности!

            Эти две дамы с накрашенными губами и морщинками возле глаз. Одна вообще была ярко рыжая, накрашенная, в завитых кудряшках, как романовская овца. Они казались девятнадцатилетнему Вовке, старыми кошёлками. А для шестидесятилетнего  ветерана ДядьМиши были девчонками и вообще ягодками в соку! Всё относительно: что для нас прохлада, для чукчей - жара!

            - Ну! Чё пришёл? – Сказали сразу обе. – Ты на время глядел? Перерыв скоро! С вами в столовую не успеешь… Чё надо?

            - Мне б белила!

            - Тебе? Зачем? Задницу будешь красить? –И засмеялись довольные своей шуткой.

            - Не! – сказал Вовка. – ДядьМиша просил! И ещё кисточку поменьше…

            - Поменьше? Ну, это точно не для жопы! – И опять засмеялись.

            - Я чё… ДядьМиша просил… - засмущался Вовка.

            -ДядьМиша? Ну, чё? Дадим ему краску?

            - Дадим!

            - На тебе краску. На тебе кисточку. Смотри! После обеда сюда принеси, мы записывать не будем…

            «Принесу!» - крикнул Вовка, убегая. – Ну, кошёлки!

            ДядьМиша не успел докурить свой «Беломор» А Вовка уже рядом с банкой.

            - Ага! Хорошо! Ну-ка комсомол,

            ДядьМиша слегка окунув кисточку в эмаль, потом обстучал её о край банки. – Давай. Так вот. Только аккуратнее. Раз, раз, как они в клубе делают.

            Вовка, как они делают в клубе, осторожно постучал по Ленину. И, о чудо! Корябины стали исчезать.

            - Ещё, Вовка, ещё! Вот тут, тут самый разик. О, вот, вот, вот! Ну, теперь хорошо! Ай, да мы! Не боги горшки обжигают!

            Не успел Вовка вытереть кисточку промасленными обтирочными концами… Как рядом с ним и довольным собой ДядьМишей нарисовался вечно спешащий механик.

            - Михаил! Я вот что» Мне только что звонили. После обеда собрание. Соцобязательства принимать будем. Замглавного приедет. То, да сё! Обсудим значит. Ну и там ответы всякие, у кого что болит, для пользы дела значит! Ты это народу скажи, чтобы со столовой, сразу значит чтобы. В красный уголок. Все. Туда, значит.

            На стенд с Лениным он даже не посмотрел. Он уже погрузился во что-то другое. Возможно, что даже в вопросы, которые для пользы дела.

            - Ты на Ленина то глянь, Петрович! А? Как мы его?

            - А, да, да, нормаленько. Всё, всё, я побежал!

            Дядя Миша закивал головой и сказал Вовке:

            - Давай, дуй в столовую. Очередь мне займёшь.

            После окончания обеденного перерыва прошло уже двадцать пять минут. Собрание подходило к концу. Уже прослушали малоинтересные вещи о положении в других цехах, уже приняли соцобязательства по участкам. Уже зам главного рассказал о купленном в качестве образца городском автобусе «Мерседес». Уже «Бобёр» =- Бобровский – начальник цеха, начал крутить в пальцах шариковую авторучку и постукивать ею о левую ладонь. Уже раздались поскрипывания стульев и покашливания.

            И тут слово неожиданно взял механик:

            - Я, товарищ зам главного инженера, вот что хочу сказать. Мерседес это хорошо! Мерседес это, так сказать, наш завтрашний день. Наше светлое будущее, понимаете ли… А вот, что с нашим тёмным настоящим?

            Все разом закрутили головами.

            В красном уголке было светло.

            На улице за окнами стоял солнечный день. Даже обычно серый заводской снег сиял сегодня простынной белизной…

            - Я, товарищи, о нашем тёмном хочу сказать.

            Тишина наступила, как в морге. В углу, где стояли вечно пьяные такелажники, правда, кто-то посапывал. Но это не в счёт. Это так – ерунда.

            - Что же такое делается? Мерседес мы купили? А кто на нём будет ездить? Заводоуправление на пикники? Ладно. Я не об этом. Но где, скажите Вы мне, троллейбусы? Мы, кто постарше, мы рано встаём. А молодёжь? Танцы, обниманца, понимаете. Ездят на крышах! Долго ли до беды! Ленин не за то боролся! Не война! Я человек спокойный, но ведь не влезешь!! Где вагоны? Сами делаем, и троллейбусов у нас нет. А Мерседес купили?! А ещё, почему в троллейбусах зимой холодно? А как лето, в них топить начинают! Я честно говорю! Я угораю

            Что у нас в очереди на машину  четвёртый год стою! Третий уже. Как я должен в этих троллейбусах ездить понимаете ли?

            Вовка вдруг представил себе космос и летящий в нём корабль «Восход». Армию агрессивного блока НАТО в черно-белом цвете как по телевизору. А где-то там, где из космоса ничего не разберёшь в набитом заводскими людьми троллейбусе, везущим смену, зажатого в угол угорающего от жары механика! Ну и что, не один ты такой. Купи велосипед, он без очереди, и езжай с ветерком Зимой в набитом троллейбусе даже лучше, теплее.

            Народ зашумел. Товарищ зам главного поднял руку: «Вопрос, конечно правильный. Но! Он, как бы не по адресу!.. Судите сами. Заводоуправление, и местком, и бюро делают всё чтобы наши ветераны, в первую очередь (взгляд на механика) В первую очередь ветераны войны и труда, передовики (взгляд на механика) могли купить себе машину! А что касается того, почему в вагонах зимой холодно, а летом жара!..

            - Зама, потому что! – раздался чей-то смешок.

            - Нет, объясняю! Наши конструкторы придумали брать отопительное тепло с пусковых сопротивлений. Его всё равно надо куда-то девать. А для этого поставили специальную заслонку. Заслонка там специальная! Можно так поставить, а можно – так. Отвернуть два винта, перевернуть заслонку. И горячий воздух пойдёт под вагон. И соответственно, никто угорать не будет. Но этот вопрос не к нам.  Мы всё предусмотрели. Это дело перевозчиков, понимаете ли. Они заводу не подчиняются.

 

            Вместе с замершим выключенным станком почти одновременно стали «выключаться» и Вовкины мысли «о бабах». Образы девчонок, составленные, как картинки из детских деревянных кубиков, начали рассыпаться и укатываться куда-то в глубину мозга…

            Намывшись и одев на себя всё чистое, он уже думал как серьёзно по-взрослому выйдет из цеха. Доедет на троллейбусе почти до самого дома. А там! Там его ждала горячая картошка с мясом, чай и чистая, мамой застеленная постель…

            Поспать так часа три-четыре и к друзьям.

 

            После ночной смены люди уходили с завода тихие и сосредоточенные. У всех только и мыслей в голове было – скорее домой…

            Мало кто любит работать по ночам. Может, какая-нибудь гнилая интеллигенция, понаделают ночью изобретений, повнедряют, а рабочему классу расценки понасрезывают! И потом станет от этих изобретений не только спина в поту, но и жопа в мыле…

            Вот, как Вовка не торопился, не спешил, но  первый троллейбус ушёл без него!

            Интересно, они - эти, кто поехали – до звонка работу заканчивают? Каждый раз так.

            Не один, он, Вовка, с завода вышел, уже очередь рядом, а троллейбус уже задом поворачивает…

            Мужичок из толпы, маленький, чувствуется, что вредный, в шляпе уже. В депо пошёл, ругаться.

            Потом из домика вышли две тётки и, не торопясь, пошли к стоящему вдалеке вагону с опущенными штангами.

            Шли, не торопясь, уже на работе! Огрызаясь на мужика, и посмеиваясь о чём-то о своём.

            Их троллейбус осветился огнями и, покачиваясь на ухабах, как пароход пополз к остановке.

            - Сейчас, граждане, поедем! – сказал мужичок, и вид у него был, как на партсобрании.

            А подъехавший троллейбус распахнул обе дверцы... и вдруг умолк и погасил огни.

            Всё мля, обесточка! – воскликнул активист.

-Ну, хоть посидим!

            А вот не тут-то было! Перед самым его носом, вредные бабы двери захлопнули. Дядька этот даже с досады на вагон плюнул, и плевок его впитался в засохшую весеннюю грязь…

            Да, троллейбус стоял, а люди всё шли, равнодушные и усталые. Поняв в чём дело, они становились злыми. Да, что же это такое, как в цех, так каждую минуту считают, сволочи… Но ругайся, не ругайся, но вагоны стояли по всему маршруту. Стоят со стиснутыми, как кильки в банке людьми, которые из-за тесноты даже поругаться, как следует, не могут.

            А в управлении, наверное, уже кипеш… Директор едет на «Волге», а по всему маршруту стоят троллейбусы. А те, кто дальше уехал, стоят за поворотом на третьей остановке... И кто-то, может быть даже уже… захотел. Рассчитывал до дома довезти, а вот, хрен тебе! Глаза выпячивай, да щеки раздувай, чтоб терпелось полегче… Вовке даже смешно стало, но потом он вдруг представил себя зажатого со всех сторон человеческими телами в железном брюхе троллейбуса… Посмотрел через площадь на деревянный зелёный туалет с двумя большими белыми буквами, и решил сбегать.

            - Молодец парень! – раздалось сзади. – О! Как нарезает! Да ты не торопись. Эх, пошёл, пошёл!

            Как легко меняются люди. Только что обиженные и сердитые, они, глядя на бегущего Вовку, расслабились и обрадовались, словно бы им дали по конфетке!

И вот за ним, сначала не спеша, а потом, постепенно убыстряясь, потянулось ещё несколько человек.

            - Гляди. Сам!..

            Из-за поворота, не выкатилась, как обычно, а вылетела директорская "Волга» и, разбрызгивая лужи, промчалась мимо рабочих прямо в раскрывшиеся заводские ворота.

            - Ну, сичас поедем! – облегченно вздохнув, сказала невысокая печальная женщина.

            - Ага! Щас! – Хрен в розетку вставит, и поедем! – подытожил плевачий активист.

            - Да... Он у нас того… старенький! – пискнула работница, и глаза у неё печально округлились.

            - Ничего! Шофёра попросит! – почти заорал активист. А про себя подумал: " Ну и дура ты, тётка!".

            А вокруг неожиданно засмеялись. Рассерженный активист посмотрел вокруг, сам не ожидая такой реакции. Пнул ногой троллейбус, и тоже – к будке.

 

            Вот как раз до половины добежал, а троллейбус вдруг хлопнул обеими дверьми, затарахтел, осветился огнями салон.

            «Глянь-ка, вставил!».

            Обрадованные люди со смехом полезли в вагон, выкидывая на ходу сигареты. И он, троллейбус, как-то сразу наполнился, и резко отъехал от остановки.

Ох! - Первая яма! Ах... вторая! А прижатый к заднему стеклу Вовка смотрел на мужичка в шляпе не попавшего ни сюда, ни туда.

            Снова тряхнуло.

            -Ах, блядь, как дрова везут! – раздалось над самым ухом.

            Но Вовке было уже всё равно, он снова думал… о бабах.

 

2

            Троллейбус шёл по весенней воде, как пароход по Волге. Он, то влезал на бугор, как на волну. То проваливался в яму, поднимая фонтаны брызг.

            А Вовка думал о бабах, обо всех в частности. И о трёх, конкретно. Эти «все», и эти «три» мелькали в голове тасуемой карточной колодой. И перед глазами мелькали то грудь, то волосы, то попа, то губы. Губы были разные, то сжатые в тонкую злую ниточку, как у красных партизанок; то сладкие и горячие, как варенье с чаем; то большие и тёплые, как варёная картошка.

            За сжатыми в партизанскую ниточку губами прятались острые щучьи зубы. А за тёплыми «картофельными» губами солоноватый помидорный язык.

            От этих мыслей окружающий мир покрывался туманом, и его очертания таяли, как фигуры мужиков в заводской курилке возле душа….

           
…Они сидели с Зойкой на вросшей в землю скамеечке за сараем. Перед ними был здоровенный сиреневый куст, чья листва, казавшаяся чёрной, едва различалась на фоне ночного неба. Где-то рядом пели соловьи. А злые весенние комары садились на уши. И чувствовалось, что от их укусов уши постепенно увеличиваются…

            Вовка курил одну сигарету за другой, и думал, что пачка скоро закончится, а главное так и не начнётся.

            Эта вертлявая, худая, с острыми коленками, вечно пялящаяся на него Зойка. Которая, на свету при людях! Глядя на него, поминутно облизывалась. И всё время старавшаяся на людях! Взять его под руку. При этом его локоть, ощущая под её болоньевой курточкой, её грудь! Грудь, похожую – сквозь курточку – на  слегка надутый резиновый шарик. И она, этим шариком, как ему казалось, прижималась к его локтю, то робкими толчками, то длинным глубоким движением с лёгким перекатыванием шарика вокруг руки…

            От этого у него темнело в глазах, рот наполнился слюной, и начни он говорить, то скорее всего сразу бы захлебнулся… А сейчас? Зачем она позвала его сюда, на эту давно забытую всеми, вросшую в землю скамеечку? Левую руку он положил ей на спину. Эта казавшаяся на свету гибкой спина была сейчас жёсткая, как сарайная дверь. Она не прогибалась ни в какую сторону, и вообще Зойка не прогибалась ни влево, ни вправо. Она сидела рядом, она никуда не убегала, она сама притащила его сюда, обхватив тонкой рукой его локоть. Она пихала его перед собой из освещенного фонарём жёлтого круга.  В чёрную темноту, окружающую сарай. Здесь в этой чернильной темноте, обвела вокруг сиреневого куста. Повернула к себе лицом. Сказала. – "Садись!» - и толкнула от себя вниз. И он стал садиться. А ему казалось, что он падает. Потому, что скамейка была гораздо ниже нормы. Ноги уже прогнулись в коленях, а он всё ещё летел вниз. И казалось, что ему предстояло лететь вниз до самой Антарктиды. И этот полёт будет нестерпимо долгим. И, что он вообще никогда не закончится, потому, что после Антарктиды начнётся космос. А космос, он вообще не имеет конца, если верить тому, что говорили на уроках физики… Он не улетел в космос, он не попал в холодную Антарктиду. Он упал, на самую обыкновенную скамейку, только гораздо ниже нормы.

            И потому его ноги согнулись в коленях.

            И сидеть было неудобно. А Зойка неожиданно ловко пристроилась рядом и… замерла. Тогда он положил руку на её спину, руку всё равно надо было куда-то девать. А так стало даже удобнее. Гибкая худая спина застыла выгнутой жёсткой деревяшкой. Руки, которые – на свету! – всё время го обнимали, были вытянуты вперёд и положены на колени. Зойкины руки твёрдо и плотно лежали на Зойкиных коленях. Он всё это, очень чётко, себе представлял, хотя видеть ничего не мог. Тогда он протянул оставшуюся свободной правую руку, чтобы дотронуться до этих резиновых шариков, которыми Зойка всё время обтирала его локти. Но рука опустилась на вытянутые Зойкины руки. А руки что… Руки и у самого есть. С этой стороны грудь оказалась недоступной. Оставалось ещё одно место, под её руками. Он попробовал забраться здесь. Но Зойкины локти с быстротой капкана прижались к животу. А ладони обхватили плечи…

            Она сидела рядом, она дышала, её бедро было прижато к нему. Его рука лежала у неё на спине.… И? И ничего!

            Он же должен был куда-то деть свою правую руку. Он и провёл по её ногам, а они были так сильно сжаты. Как бывают сильно сжаты диванный валик и диванная сидушка. Даже , казалось, что у Зойки она нога, правда, с двумя коленными чашечками. И чашечки эти были костистые, острые и холодные.

            - Ты, сынок, девок с острыми коленками даже не щупай!

            - Это почему?

            - А потому что стервы!

            - А которые с круглыми?

            - Тоже не щупай!

            - А этих почему?

            - А потому что бляди!

            Отец умер так рано, что Вовка привык, слушаться матери… Вовка тогда даже жевать перестал. Он попытался представить материны колени, и не смог, она всегда носила длинную юбку…

            - А стервы, мам..?

            - А стервы тебя изведут!

            - А…эти...

            - А бляди высосут до кровиночки. Душу измочалют…

            - Оказывается, вертлявая Зойка… стерва! А что? Очень даже может быть! Зачем она так настойчиво пихала его в темноту? Прямо счас будет изводить? Или подождёт?

            Левая рука бесполезно лежала на жёсткой спинке. А правую нужно было куда-то девать.

            И тогда он полез за сигаретами. Зажал коробок между колен и зажёг спичку. Было тихо, но спичка едва не потухла. Пока закуривал, краем разглядел Зойкин профиль со сжатым ртом, и закрытым так, что вокруг него были морщинки, глазом… Дым его успокоил. Зойкина спина на мгновение, пока горела спичка, показалась ему не такой жёсткой. Красный огонёк сигареты светил, как маячок…

            Но Зойка-то не шевелилась! Сколько же она будет так сидеть?  Сколько будет сидеть он сам, не узнающий себя самого, с ушами покрытыми комарами и сигаретой во рту?

            - Ну?

            - Ну, - ответила она.

            - Куришь?

            - Курю…

            - Курить плохо!

            - Наверно. А кто это знает?

            - От никотина лошадь умерла.

            - Какая лошадь?

            - Учёная.

            - Зачем?

            - Не «зачем», просто так, ученые дали лошади никотин.

            - Ну и что.

            - Лошадь и умерла.

            - А где они его взяли?

            - Где-где, откуда я знаю. Купили, наверное, и дали.

            - Ты никотин в аптеке видела?

            - А сигареты, что?

            - Там никотин!

            - Там табак и пахнет хорошо, Хочешь дам пачку понюхать?

            - Не хочу…

            - Почему?

            - Там никотин.

            - Ну, я же курю!

            - Почему?

            - Я же говорю, там никотин!

            - Что же их тогда продают?

            - Не знаю… чтобы такие, как ты – дураки, покупали.

            …Вот так, поговорили, и о чём непонятно.

            И снова слова, зацепившись за зубы, остались во рту. И снова наступила тишина, в которой было слышно, как горит от  затяжек  его сигарета.

            Да ещё в левой стороне Вовкиной груди странными ударами стучало Вовкино сердце. И если бы не рёбра. Выскочило бы оно и долетело бы до самого сиреневого куста, который сейчас был чёрным, как смола.

            -Зойкя-а-а! – раздался за сараем истошный бабкин крик. –Зойка-я!.

            И Вовкино сердце от этого крика замерло, а левая рука скатилась с выгнутой Зойкиной спины и ударилась о скамейку.

            - Зойка! Стерва» Ты идее? Сволочь.

            - Ага, значит, верно, подумал. Зойка всё-таки стерва…

            - Да-а! – истошно  завопила Зойка над самым ухом. – Да-а! Идууу. Ско-о-оро…

            В левом ухе звенело.… А Зойка, вдруг, как бы очнувшись ото сна, резко зашевелилась, шурша болоньей. Она шевелилась сразу всеми лапками, словно бы большое, в полтора метра роста, неизвестное науке насекомое…. Шевелила всеми руками и ногами, шевелила попой, перекатываясь с половинки на половинку. Она шевелила этими своими вещами, которым, как и ей было восемнадцать лет и целых семь месяцев.… И с радостью чувствовала, как по ним снова начинает бегать её молодая кровь.

            -Иду ба-а, иду. Скоро!

            - Ну… иди, - уже без надрыва отозвалась с порога бабка и громко хлопнула дверью…

            На другой день, точнее на другой вечер всё было почти также. Но только вначале. Зойка топталась перед калиткой, а потом схватила его за локоть, прижавшись к нему своим резиновым шариком… и потянула его вдоль по улице.

            - К Нине пойдём.

            - А зачем?

            - Зачем, зачем, сказала: пойдём» - значит «пойдём». Мне ей задание отдать надо.

            - Задание? Ну, пойдём. Задание – штука важная…

            Если Вовка куда-нибудь шёл, то он шёл естественно быстро. Потому что его так приучили. Всё делать быстро. Вот он пошёл быстро и прямо к Нинкому двору. Пошёл и почувствовал, что Зойка идти быстро совсем не хочет. Через три шага Зойка отстала от него почти, что на метр. Зойкина голова была на уровне его плеча, а Зойкины ноги далеко позади.

            - Ну, ты – дурак. Ты чё летишь? То тебя с места не сдвинешь. То летишь. Нинки ещё дома нет. Мы ей навстречу пойдём. И висевшая почти параллельно земле Зойка стала разворачивать его в дальний конец улицы. То есть туда, откуда предположительно должна была появиться Нинка… На тротуаре ей было тесно, и она потащила его на дорогу. Шли медленно и она гордо поглядывала по сторонам. А когда он начал постепенно ускоряться, сразу начинала его тормозить, прекращая перебирать ногами. Так они дошли до самого перекрёстка. Нинки естественно нигде не было.

            - Ну и где же она – дура толстая? – сказала Зойка, повертев головой. – Задание просит, а самой - нет, ладно давай дальше ходить. Вот будем с тобой воздухом дышать. Знаешь, как полезно? Нинка и придёт. Ну, дура! Сама просит, а самой нет.

            - Действительно, дура! – согласился Вовка.

            Обрадованная Зойка прижалась своим не слишком большим местом к Вовкиному локтю, чтобы он в очередной раз замедлился. Ей казалось, что когда она это делает, Вовку должен прошибать насквозь электрический ток. И ей было очень приятно так думать.

            Вовку и прошибало, но только не сейчас.

            Сейчас он думал совсем о другом. Ему хотелось в туалет. «Зря я дома чай пил», - думал он. – Зря. Вот, что теперь делать?». Перед ним тянулась пустынная  и прямая, как стрела, улица. Вдоль которой тянулись бесконечные высокие заборы, росли замечательные кусты и деревья. Но! На всё это, и на пустынную улицу, и на весенние, начавшие покрываться листвою кусты и на старые толстые деревья, и на них с Зойкой, бредущих посреди дороги, с обеих сторон смотрели стеклянные глаза окон. Он знал, что он тех, кто сидит за этими окнами, не укроется ни одна мелочь, ни одно движение. Даже больше того. Если будет нужно, если будет нужно, ну, хоть на Страшном Суде, эти невидимые зрители, все как один припомнят втрое против того, что было на самом деле.

            … Спасение к Вовке пришло неожиданно. На правой стороне вдруг хлопнула калитка, и перед ними появился дед «Сисяй»! Он выполз на улицу, закрывать ставни, многие уже не закрывали. А дед, на то и дед, сплошные пережитки. Вовка так сильно потянул Зойку в дедову сторону, что она даже подпрыгнула.

            - Деда Егор… ты мне просил лампочку завертеть… - сходу бросил Вовка и исчез в незапертой калитке. Изумленный дед открыл рот, мучительно вспоминая, что он такого и когда  просил…

            - Здрастьте. Егор Иванович, - громким голосом зная о дедовой глухоте, сказала Зойка. – Мы тут с Володькой воздухом дышим. Знаете, как полезно!

            Это упоминание о полезности воздуха деда совсем не обрадовало. В голове у него от таких слов мысль о смерти мелькнула.… Ах, ты ж господи! – Фря этакая! – Но сдержался.

            - Полезно… Знаю, что полезно. Восемьдесят пять лет дышу! А куда твой, этот, как его… Вовка что ли?

            - Да он Вам лампочку пошёл… - закричала Зойка.

            - Каку таку лампочку? Не дам! – дед тоже почти орал…  Когда Вовка выскочил из низкой калитки, Дед и Зойка пристально смотрели друг на друга. И на Зойкином лице постепенно гасла счастливая улыбка.

            - Всё! Завертел.

            - Пошли! – схватил Зойку за талию и потянул на середину улицы, подальше от деда.

            Теперь ему было всё равно, можно было быстро идти, можно медленно. Как хочет. Уф, хорошо!

            В небе проснулись звёзды, и домах зажигался свет, и через улицу потянулись золотые прямоугольники с чёрными крестами посредине… Теперь Зойка немного сменила тактику: по золотым прямоугольникам они шли быстро, а по тёмным местам – медленно…

            -Зоя, а может Нинка твоя пришла уже, давай счас к ней зайдём?

            - А..? А зачем…? Я задание  дома забыла…

            Они зашли в Зойкин двор, и сразу пошли за сарай, минуя золотой круг фонаря. Там они целовались, сначала стоя, а затем сидя.

            Они целовались, и курить было некогда. А в голове у него звучало. – Сте-ерва. Стерва-ва.

            А под конец Зойка даже расстегнула курточку, чтобы ему было удобно её гладить…

 

 

            Ну, вот… всё когда-нибудь кончается… Полуспящий Вовка, прижатый носом к забрызганному весенней грязью стеклу троллейбуса, почувствовал вокруг себя некую свободу. Он уже стоял на двух ногах, и сзади появилась та самая свобода, в которой расправились его лёгкие. Никто больше не давил его в позвоночник и не пихал локтями в бока. Троллейбус пустел, в нём даже стало светлее. На каждой остановке в раскрытые двери влетали кубометры  кислорода, пахнущие весной. Людские запахи и сопения утихли. Рабочие с облегчением встряхивались, словно бы вылезшие из воды собаки. Всё, приехал! Он буквально выпрыгнул из троллейбуса и замахал руками, поскользнувшись на залитой грязью обочине. Теперь – минута, другая – и он на пути к дому. К еде, к чаю, к мягкой, глухой постели с периной, доставшейся в наследство от бабки покойницы. Уставшее тело в этой перине всплывало так же, как всплывает оно в тёплой летней воде. Вовка даже улыбнулся, хорошо жить, чёрт возьми!!

            В просыпающиеся глаза брызгами влетало солнце. Он расправил плечи, вдохнул весну, и пошёл домой. Пошёл, но не дошёл! Перед ним была невесть откуда взявшаяся лужа. Не лужа, а целое море, расплескавшееся между двумя заборами…

            - Эх! Еб! – И несколько секунд он стоял перед грязной водой, в которой отражались плывущие облака, заборы, и голые ветки деревьев. Потом махнул рукой, плюнул в грязь и двинулся в обход.  И у него сразу испортилось настроение, и ноги начали скользить. И руками приходилось размахивать, перескакивая по скользким грязевым кочкам.

 

 

            В квартире было тихо, тепло и темновато, потому что она – квартира – выходила окнами на север. На газовой плите, шурша, закипал эмалированный высокий кофейник. На кухонном столике лежали нож, сыр, гладкий блестящий батон и стояло сливочное масло в прозрачной, похожей на хрусталь маслёнке. А в комнате были две женщины. Одна лежала в кровати, укрывавшаяся простынёй до подбородка, а другая стояла над ней, одетая в уютный фланелевый халат. Они молчали. Они молчали… Они молчали, и при этом,… разговаривали!  Разговаривали долго, порой переходя на крик! Весь этот разговор, дикий, горький, кипящий эмоциями сильнее, чем эмалированный кофейник на газовой плите, давно заполнил собой всю уютную, спокойную, чистую, женскую квартиру. В этом маленьком мирке, среди книг, занавесок, скрипящей от чистоты посуды, запахов вкусной еды и импортного мыла, в этой звенящей, расслабленной тишине, невидимые и не слышные для соседей, кипели шекспировские страсти.

            - Ты меня не любишь!

            - Я не люблю? Да я только и делаю, что делаю всё для тебя!

            - Я лучше умру…

            - Ещё чего!

            - Нет умру. Умру, как мама… Вот мамы нет, и меня не будет. Вот тогда ты поймёшь…

            - Это, что я должна понять. Чем я лучше тебя? Чем? В чём ты можешь меня… Как ты можешь умереть, у тебя даже насморка не бывает!

            - Насморка не бывает? Зато у тебя всё, у тебя всё бывает, и не только насморк! Я не умру? Да запросто! Для смерти насморк не нужен. Другие вещи есть… Уксус, верёвки, ножи, нож… ножницы!

            - Гадкая ты гадина! Я с работы иду, а меня трясёт. Ключ в замке стучит.

            - Я… я…

            У лежащей в кровати женщины выкатилась слеза. Глаз её был очень красивый. Почти голубой, а иногда почти, как море… и сейчас он был, как море, и слеза на длинных ресницах была, как алмаз.

            Закипел, застучав крышкой кофейник. «Вставай, дура, вставай!», - не открывая рта, крикнула стоящая женщина в халате.  - Мне уходить через час!

            Из глаз лежащей, теперь уже из двух, медленно полились слёзы. Но лицо её было спокойно, как античная погребальная маска. Только ресницы слегка подрагивали. Лицо недвижимо, а слёзы крупные, и наверное, очень, очень горькие, медленно катились по щекам и исчезали в простыне.

            Стоящая, нервно повела плечами и подумала, что тоже сейчас заплачет. «Ладно», сказала она тихо. «Не плачь, я попробую!» Обувшись и накинув куртку, она вышла на лестницу, держась за виски. А уже спустившись вниз, попробовала изобразить на лице завлекательную улыбку. Потом с силой толкнула руками подъездную дверь. Толкнула и даже охнула. Почти перед ней облитый весенним солнцем, как ангел господень стоял Вовка. Вообще-то он шёл домой. А сейчас замер от неожиданности, когда совсем рядом с ним со скрипом и грохотом распахнулась подъездная дверь.

            «Здравствуйте!» - сказали они одновременно. Сказали и замерли, один весь в солнце, а другая в густой подъездной тени. «Здравствуйте!» - ещё раз сказала улыбающаяся женщина. – Молодой человек, помогите мне…» - она стояла, просила и улыбалась одновременно. От этого у бедного Вовки остановились и руки, и ноги, и взгляд. Ведь из темноты подъезда на него, на него смотрела непонятно откуда взявшаяся «госпожа Бонасье». Женщина, которой он зачем-то нужен! И к которой он ни за что бы не попал, если бы не остановила его громадная лужа. А ведь бы был бы в сапогах, прошёл бы и не заметил. Но он был в ботинках!

            - Пойдёмте, пожалуйста.

            За ним ухнула, закрываясь, подъездная дверь, и он пошёл вверх, глядя на её густые, тёмные и чем-то таинственным пахнущие волосы.

            - Раздевайтесь, раздевайтесь, - сказала она, уже стоявшая перед ним в халате. – Только не волнуйтесь, не волнуйтесь, бога ради. Вы кофе хотите?

            Он, молча, кивнул. А она этого и не заметила, потому что ушла в кухню, где стучал крышкой выкипающий кофейник. «Идёмте, идёмте!». Этот голос лучше музыки, лучше, чем «Песни моря» Дана Спетару. Лучше!

            А дома Вовка никогда не пил такого горького кофе. Вот такого, какого пьют буржуи в кинофильмах. Ну, надо же – и утро, и кофе, и женщина в халате, и даже грудь видно! Не всю, конечно, можно сказать, что ничего и не видно, но это же настоящее, это не то, что у Зойки… «Вообще молодые люди любят большую грудь, но они сильно ошибаются» (Автор).

            - Володя, вы меня не боитесь?

            Он, молча, пожал плечами и уткнулся в свою чашку

            «Ну, конечно же! Нет – ну я и дура». Ему надо было сказать: «Да что вы…» - но он пил кофе.

            «Володя. Вы даже не знаете, какая я дура». Она говорила и говорила. Упоминался какой-то, то ли Фрут, то ли Фрукт.

            «Вот у неё под халатом фрукты, вот это да!». Из многих, многих, многих слов, из странной неземной музыки иногда фонариком вспыхивали понятные острые фразы, от которых холодело в животе.

            « Вас, Володя, женщины интересуют?...  Скажите, только честно, вы не трус… Вы женщину спасти можете? И опять «про фрукты», и про что-то очень психическое.

            «Володя, надо помочь, женщине надо помочь!». «Володя, вы мужчина!».

            И он напряг бицепс… «Да!» - зашептала она восторженно. – Да.. И он так напряг бицепс, что наверно покраснел. «Да, конечно, я сразу поняла. Покушали? Пойдёмте, Вам понравится, надо помочь. Это моя сестра. И совсем, совсем, как я.

            Они стояли вдвоём перед закрытой дверью комнаты. А она, стоя за его спиной, держала его за плечи. И чувствовала, какие у него руки, и шептала: «Володенька, я вам так верю… Помогите нам… Пожалуйста… Не хотите, можно не раздеваться. Ну в смысле целиком можно не раздеваться.». А потом, она открыла дверь и подтолкнула его… в комнату.

            А в этой пещере Гаруна аль Рашида, в этой удивительной комнате с книгами, со старинной, необычной мебелью лежало… сокровище мира! На снежно белой простыне, точнее, под снежно-белой простынёй лежала… Весна! Глаза её были закрыты, густые тёмные волосы разметались по подушке… а в уголках плотно сжатого рта, притаилась таинственная улыбка.

            Край этой простыни, едва прикрывал пупок… Руки, как на параде, как на торжественной линейке… были, вытянуты по швам. А грудь. Она… она! Ну, как те нежные, почти белые розы, на клумбе перед заводоуправлением.

            Под этой простыней, конечно же, ничего нет. Она там вся…

            Он стоял и смотрел… А потом, ему показалось, что девушка не дышит. «Мёртвая! Что делать? Другая, всё время спрашивала, не боится ли он. Вот почему она всё время спрашивала! «

            И, Вовка обернулся… В небольшом проёме прикрытой двери он увидел другое такое же лицо!  Те же тёмные пушистые волосы, те же глаза, в которых он чуть не утонул, пока пил этот чертов кофе. И пёстрый халат и, закрытую халатом грудь. Которую ему так хотелось увидеть сидя за столом.

            «Идите, идите… Вы, должны ей помочь... Володя, мне, что  же … Вас, как маленького?

            Он повернулся к «мёртвой». Девушка лежала всё в той же позе. Но простыня, простыня опустилась гораздо ниже. Уже был виден… лобок!
 

            Если бы Вовка читал в этом возрасте так же, и столько же, как я, он показался бы себе Ахиллом, глядящим на Трою. Но он, к счастью, столько не читал. Разве греческие боги и герои читали сами о себе?
 

            …Под  недокрашенным потолком горит трёхсотсвечовая лампочка.

            «Ну что? Наливай!», – сказал Вовка.

            - Ага.. – сказал я.

            И налил, и вытряс всё до последней капли из немецкой бутылки с русским мужиком на этикетке.

            - А ведь знаешь… она… сестра эта, ну с которой я. Она ведь… безногая была!

            И он рубанул себя ребром ладони себя чуть выше правого колена. «Вот здесь…». «А знаешь, какая женщина. О, какая женщина! Вот почему же такая женщина, и вот так?.

            «Ну, да, да!» - сказал я – А дальше то, что?»

            - Дальше? Дальше сестра меня проводила и сказала, чтобы я о них забыл… А я вот… Не забыл!»

            И мы, выпили с ним за…Память! Потому что память, это единственное чего не могут отнять у человека его судьба и время!..

            «Она еще… Мне, десятку хотела дать. Веришь?».

           

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

2012 -2014

Рецензии: писарчук 

КОММЕНТАРИИ (1)
ОПУБЛИКОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ СДЕЛАТЬ ЗАПИСЬ В БЛОГЕ ЗОЛОТОЙ ФОНД
РЕЦЕНЗИИ
ЖЗМ 
05.03.2018 05:25:47