ПУБЛИКАЦИИ
писарчук vip
16.07.2011 15:26:44

Последний бенефис

 


Верочка Зацепина была вне себя от восторга. Она слишком долго ожидала эту роль. Пока Вероника Арнольдовна – бессменная героиня не запросилась на пенсию – ей уже обрыло скрывать за гримом школьниц свои старческие морщины.
«Боже!», - волновалась Зацепина, - «неужели я выйду и сыграю эту коронную роль. Обо мне напишут в «Волжском пролетарии» - и возможно, тогда.
Ей ужасно хотелось, наконец, решить квартирный вопрос и разъехаться со своей матерью, которая после разрыва с отцом стала просто невыносимой собственницей. Верочка всё время ощущала на себе завистливый взгляд родительницы. Тот проникал даже через плотно закрытые двери ванной комнаты, когда Верочка, стесняясь своего обнаженного тела, делала вид, что ужасно гордиться им.
По мнению молодого режиссёра Кочерыжкина, она должна была подавить в себе ком стыдливости. Кочерыжкин всегда держал нос по ветру, но никогда не забегал вперёд, старательно идя во всеми признанной струе. Его постановки хвалили, и даже предрекали успех в столичных театрах, куда Кочерыжкин не особо и стремился.
Верочка Зацепина была такой же красивой и немного странной, как и знаменитая актриса В.С. Об их сходстве шушукались многие, даже то, что их имена были схожи, было, по словам многих, знаком.
Автор пьесы «Бессмертная героиня» также был вполне упакован. Он носил модную кожаную куртку, ездил на последней модели «Жигулей», предпочитал пить армянский коньяк, закусывая его лимоном, а ля Николай Второй. Всё в судьбе этого человека было просчитано заранее. В одном из кооперативных издательств уже дожидался сборник разоблачительных повестей, в которых была показана вся подноготная правда губернских органов правопорядка, начиная с корпуса царских жандармов. И кончая мирными буднями НКВД.
Эдуард Велемирович был не равнодушен к Верочке. Он уверял, что с её великолепным телом, ей надо выходить на целлулоид. Что стены театра сожмут её, как тиски, что она до смерти может оказаться простенькой инженю, а то и сгинуть в амплуа травести. Что этот театр будет для неё попросту братской могилой.
«Разве вы не понимаете, что я говорю это вам только из любви лично к вам и искусству. Из братской любви. Разумеется, вам наговорят тонны лжи обо мне, заставят поверить во всю ту ложь, что гниёт в их мозгах. Но я выше этого. Выше…»
Монологи Эдуарда Велемировича было просто заучивать. Они были вкрадчивы. Как мурчание сытого кота. Верочка слышала их даже в собственной ванной комнате, когда вставала под душ, брезгуя по примеру матери ходить мыться в общественную баню.
Роль Бессмертной должна была решить её судьбу. Разумеется, Верочке хотелось славы, хотелось, чтобы её заметили рецензенты, да ещё выделили. Ведь совсем недавно, она металась по сцене в телесном трико, изображая какую-то энную по счёту гостью Волланда.
«Милочка, у вас совершенно нет комплексов. Вам придётся сыграть роль, роль от которой не отказалась бы и Варвара Георгиевна, будь она чуть помоложе. А у вас прекрасные данные. Ну, повернитесь. Вот так, с вашей фигурой надо быть в варьете, а не в детском театре.
Между тем в городе уже повсюду развевались трёхцветные флаги. Советскость уходила с улиц незаметно, люди всё ещё чего-то ждали.
Ждала и Верочка, пересчитывая потерявший прежний лоск купюры. Она понимала, что вот-вот окажется нищей – попросту станет такой же бездомной, как и те старушки, что встречали её у служебного хода в театр. Одна из них когда-то служила капельдинером, и была учтива, но другие смотрели волками.
На репетиции ей хуже всего давалась сцена допроса. Непослушные руки сами стремились к грудям, а выпитый для храбрости коньяк тет-а-тет с драматургом, уже самостоятельно искал выход из напуганного ответственностью организма.
«Чёрт возьми, да плюньте вы на свой лобок. Что вы стоите, как Венера Милосская?! Теперь я понимаю, за что ей ампутировали руки… Смелее. Вы их презираете. Презираете. И не таращьтесь на пилу, она ненастоящая – это реквизит…»
Верочка вздыхала, и в ней что-то противно чмокало, как в резиновым пупсе. Режиссёр морщился и делал вид, что у него чешется нос.
В городе на круглых тумбах уже были распяты плакаты. Верочка не смотрела на эти слова цвета свежей говядины. «Бессмертная героиня». В этом словосочетании сквозила фальшь.
«Её ведь всё равно повесили. Да и какая я – героиня. Боже мой, да почему меня не отчислили с первого курса. Почему дотянули до этого бесчестия, как я смогу?»
Ей казалось, что она стоит перед свежей могилой. А могиле шевелятся черви – жирные и голодные она уже обсуждают калорийность её молодого тела.
Верочка приходила домой, наспех ужинала и заводила будильник.

Наконец в последних числах ноября была объявлена премьера.
Спектакль был вечерним. Его не решались давать в воскресение, а на билетах поставили штамп «Рекомендуется с 16 лет».
Зацепина, молча, разглядывала свои сценические костюмы – школьное платье, костюм диверсанта, сорочку, в которой её поведут на казнь. Не было только костюма для допроса. Подразумевалось, что её будут допрашивать совершенно обнаженной. Эдуард Велемирович настаивал на этом.
« Нужна пгавда жизни. Если она была голой – пусть, я согласен и на голую пгавду!» - заикаясь, и от того безбожно картавя, горячился он.
Верочка была готова. В конце концов, этот эпизод занимал всего несколько минут. Да и вряд ли все станут пялиться на неё.

Оркестр в яме начал бравурную увертюру.
Автор увертюры явно подражал Шостаковичу – тут было и томное страдание валторн, и печаль скрипок, и недовольное ворчание контрабасов. Верочка знала, что сначала будет мажор – затем параллельный минор. А затем, затем…
Она должна была появляться в третьем явлении. Строгая, бескомпромиссная комсомолка – с огненно-плакатным взглядом. Комсомолка, которую не запугаешь обычной ножовкой.
Суфлёр в будке нервно глотал валидол. Он чувствовал какой-то подвох. Верочка делала несвойственные ей паузы, и он готовился томно шептать.

После антракта должно было случиться главное. Публика нервно дожёвывала эклеры.
А Верочка, уже голая страдающая Верочка ожидала поднятия занавеса.
Вновь зазвучали вариации на бессмертную мелодию Александрова. Автор то цитировал её, то самозабвенно упивался Интернационалом, чередуя его с какой-то пошлой полькой, означающей фашистских оккупантов.
Когда открывался занавес, она стояла, как соляной столб, стараясь не забыть все тонкости мизансцены.
Сцена катилась по своим давно уже накатанным рельсам. Верочка сама удивлялась, отчего так равнодушна к своим грудям и лобку, ей даже не хотелось защищать их; а соски грудей весело таращились на смущенного их бесстыдством, народного артиста республики.
Наступал переломный момент. Верочка должна была картинно упасть, Упасть, чтобы дать возможность переменить декорации.

Ударившая в лицо вода была явно принесена с мороза.
Перед глазами всё плыло.
«Наверное, я ударилась головой. Чёрт возьми. Я начинаю сцену. Или Евгений Павлович?»
Она посмотрела на толстого нациста, но тот был ей незнаком. Она повернула голову, но вместо прогала зрительного зала там была ещё одна бревенчатая стена
- Stand up lebendig, die bolschewistische Schwein!
Верочка поёжилась. Она попыталась вспомнить текст, но вдруг весело, как на уроке в школе выхаркнула что-то в лицо этому уроду.
Руки потянулись к грудям. Они не узнавали друг друга. Тело было чужим и ужасно болело, словно бы его били по-настоящему, да и синяки не были похожи на искусство гримёра.
«Всё влипла. Сейчас меня расстреляют. Нет, повесят. Но… этого не может быть. Не может… такого не бывает.
Она попыталась подняться, но её попа намертво приклеилась к плохо оструганному полу. Казалось, что с неё содрали кожу.
В уме у Верочки возникла вкладка из Большой Советской Энциклопедии, там ободранный до мяча человек демонстрировал мышцы и расположение кровеносных артерий.
«Неужели они и впрямь поведут меня на мороз. Меня? Так, безо всего. Нет, этого не может быть. Надо проснуться, я просто уснула и мне всё это снится.

Это было сном, спасительным сном. Так казалось Зое.
Она шла то ли по снегу, то ли по вате и как-то задумчиво улыбалась.
«Неужели, я уже умерла. Умерла, да умерла – и меня ведут. Куда меня ведут? Нет, я не должна ничего говорить, даже думать не должна. Меня специально усыпили, чтобы я расклеилась, и всё им рассказала…»
Ей казалось, что под ногами у неё кружится карусель. Наверное, у неё кружилась голова, но это чувство завораживало.
«Шнель, шнель!».
Только одно смущало, откуда-то сбоку веяло холодом, веяло холодом и хотелось, и было страшно взглянуть в эту сторону. Словно бы в этой тьме притаился голодный волк.

Зрители во все глаза смотрели на главную героиню. Им было не по себе, та двигалась, как сомнамбула, двигалась и словно бы звала за собой.
Где-то в бельэтаже нервно сморкались.
Эдуард Велемирович поднёс к глазам бинокль.
«Завтра будут хорошие рецензии. Слава богу!», - подумал он.

Верочка чувствовала себя запертой в тёмном и душном шифоньере. Она пыталась вырваться, но всё было тщетно, её толкали, били, вели куда-то.
Пеньковая петля висела перед глазами. Всё было кончено.
«Нет, не хочу, не могу, мама…».
Только теперь она почувствовала страшную боль в промежности, кажется, там кто-то разбил калейдоскоп, и все эти стёклышки теперь свободно вальсировали, словно бы издеваясь над её и так измученным телом.
Слова роли стали вспыхивать в мозгу.
Зрители расходились молча. Занавес закрыли раньше времени. Вера Зацепина вдруг потеряла сознание.
Эдуард Велемирович не отходил от дверей артистической уборной. Он, то поглядывал на табло своих электронных часов, то пытался шутить сам с собою.
Театральный врач пожал плечами.
- Перенапряжение. И странно, она всерьёз думает. Что она – Зоя.

Почему они все называют меня Верой. Что случилось. И когда я проснусь, может я сошла с ума. Только бы не проговориться. Только бы…
Он смотрела на непривычные вещи, особенно её был непонятен тот странный ящик. Кажется, его называли – телевизор.

Вера Зацепина уволилась из театра. Она быстро изменилась, и теперь тихо пела Интернационал и корила с рук прилетающих к ней голубей.


КОММЕНТАРИИ (1)
ОПУБЛИКОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ СДЕЛАТЬ ЗАПИСЬ В БЛОГЕ ЗОЛОТОЙ ФОНД
РЕЦЕНЗИИ
ЖЗМ 
05.03.2018 05:25:47